Стихи о творчестве

***

Из мыслей, вытертых до дыр,

Поэт берет живое слово

и им одушевляет мир –

оно всему первооснова.

поэт дает всем имена,

определяет смысл, значенье

на будущие времена –

Поэт – прозренье поколенья:

призренье – жалким богачам,

прощенье – грешному спасенье,

отмщенье – подлым палачам,

себе – лишь творчеству служенье.

Поэт не может жить один:

в любом своем стихотворенье

его любовь, как гражданин,

несет всем цели исцеленья.

Поэт, живи, решай, пиши, —

твори наш век из слов и судеб:

законы жизни и души

нужны всегда, как вера, людям.

***

Поэзия! Нет лучше ремесла,

чем поиски духовного числа

и формулы, в которых мир и жизнь

в гармонию войдут без зла и лжи.

Поэзия – мой вдохновенный труд,

пока слова мозоли не натрут.

И вот тогда мучение – она:

года труда… Но ерунда одна.

Поэзия – моя святая лень:

как божий дар, всю жизнь и каждый день

беречь в себе, — и мирозданье

хранить в словах от умиранья.

Поэзия в основе всех работ:

и наш великий песенный народ

везде поет – и дома, и в лесу –

и я его традиции несу.

***

Все ближе подхожу в стихах я к жизни,

мысль с чувством в них горят одной судьбой,

мне все родней мелодии Отчизны,

размер мне дарят сердце и прибой.

Легко иду я по дороге ритма,

эпитет жизнетворный – спутник мой,

богаче, неожиданнее рифма,

и сложный синтаксис – мой друг немой.

Все знаки препинания в согласьи,

и образность в гармонии со мной;

но, честный ученик в рабочем классе,

в долгу я пред народом и страной:

я весь не окунулся в море горя,

хоть и стремилась к этому душа,

я с вечными стихиями не спорил,

и сильных мира я не искушал.

Отныне я – борец за честь народа:

мое оружье – смелый мой талант,

мне не страшны ни подлость, ни Природа,

держу в руках я Землю, как Атлант.

***

Я в день могу писать стихов

штук пять, а то и боле,

но нет в них жертвы и грехов,

ни счастья нет, ни боли.

Лишь факты голые да мысль,

нет силы вдохновенья –

словами, глотка, подавись –

все лучше, чем презренье.

Поэзия не терпит лжи.

Излечивая души,

она прекрасна, словно жизнь,

но только еще лучше.

***

Когда работ

невпроворот,

язык не тот,

не повернется

для слов,

а друг мой подойдет.

И подмигнет.

И улыбнется.

И станет легче на душе,

и вдруг исчезнет вся усталость,

гул улетает из ушей –

улыбка на губах осталась.

Я через час к нему пойду

мигать, любить и улыбаться,

чтоб не осилить ввек труду

рабочего святого братства.

Прочитав «Мастера и Маргариту» М.Булгакова

Луна, как медная труба

небесных тайных темных сил,

зовет меня, словно судьба,

во тьму, куда переносил

Всесильный Woland М и М…

Ночь, звезды, небо – плащ его,

прекрасны, как стихи поэм,

чудесен космос наш живой.

И лунный свет, словно струна

меж небом, мною и водой –

и звука томного волна

рождается морской волной.

Я – не лунатик, а поэт:

мне в ночь такую спать невмочь –

толкую связь планет, комет;

и Богу я не прочь помочь

творить ночную красоту

из злата, серебра и тьмы –

хочу я взмыть в ту высоту

и зла-тоски, как из тюрьмы!

О, Полнолуние Творца

и ВечнойЖенщиныЛюбовь,

ДухБогаСынаиОТца,

КровьЖизни – Все из Снов, из Слов!

***

Я погибаю! Кто спасет меня?

Кто скажет слово, кто протянет руку?

Кто даст приют после дурного дня?

Накормит кто и кто разделит муку?

Нет сил мне драться с жизнью за покой,

за дружбу, за любовь и за свободу –

не Лермонтов я – я совсем другой:

и старше на четыре долгих года.

Но почему так одиноко мне?

Невыносимо! Ведь другое время…

Не нужен я ни людям, ни стране

и та же мысль, как боль, пронзает темя.

Быть может, сам я в этом виноват,

что жизнь не удалась и мысль о смерти…

Как Дант, пройду я до конца весь ад

и пусть погибну в этой круговерти!

Зачем мне суждена такая жизнь?

Я добрым был, я честным был напрасно!

Я погибаю от тоски и лжи –

неужто жить поэтом так опасно?

1979

Скоро тридцать три.

Как большинство, и я стал суетливым –

моя душа устала превращать

несчастный мир людей в мой день счастливый:

соединять, дарить, творить, прощать;

стал забывать свою родную юность,

гармония в привычку мне вошла –

неужто в этом жизненная мудрость,

надежная, как полная мошна?

Пришла пора корить себя за честность,

за бескорыстность, волю и покой –

в награду – лишь моя святая бедность

и обладанье будущей строкой.

Но неизвестность лет моих грядущих

дороже, чем благополучья плен –

я должен жить среди людей живущих,

быть летописцем нежных перемен,

и не терять слепую веру в ближних,

и не терять в слепой толпе себя –

лишь так я обретаю счастье в жизни,

страдая, ненавидя и любя.

***

Моя поэзия проста,

как и ее герой,

вернее, просто человек,

что совестью живой

пытается понять свой век

жестокий, роковой.

Хочу найти в нем путь добра –

и искренность юнца,

и мудрость всех людей вобрать

в энергию борца;

поэтому мой слог и прост,

и честен, как мой путь,

я строю через Вечность мост –

хочу постигнуть суть.

А Время – верный, странный друг,

наставник и палач,

не зная боли наших мук,

торопится, хоть плачь.

Мадам Бовари – это Я.

Поэт – интимнейший болтун:

всем все расскажет вдохновенно –

и сплетню сделает нетленной

рифмобормочущий колдун.

Но тайны есть и у него:

о тех, кого он близко знает,

не растрезвонит ничего,

что их невольно обижает.

А на себя наговорит

того, что даже не бывало, —

чтоб публика не забывала,

что жизнь причудливо творит.

***

Мой Александр Сергеевич Пушкин –

«Француз» и «Обезьяна с Тигром»,

мой общечеловеческий и русский,

живой, доверчивый и хитрый.

Горячий, словно африканский ветер,

безудержный, как истинное чувство,

и сумрачный, как петербургский вечер,

и светлый, как народное искусство.

Я знаю: ты все время шел к народу –

сложна, крута была твоя тропа,

теперь народ пробил к тебе дорогу –

поэта чтит «холодная толпа».

Через Лицей

двенадцатого года,

через Михайловский

и двадцать пятый год

с горячим сердцем ты спешил к народу,

и шел к тебе навстречу твой народ.

Звезда пленительного счастья

зажглась и, озарив свободы небосвод,

погасла в мраке самовластья,

сверкнув над крепостью у невских вод.

Последний свет звезды упавшей

горел в глазах пяти друзей,

а Пушкин, их судьбу узнавший,

прожил еще десятилетье декабрей.

И ты бы мог:

соединить судьбу,

как дум высокое стремленье,

с друзьями, вставшими на гордую борьбу

за наш народ, его освобожденье;

но у тебя был свой тернистый путь,

своя борьба, свое предназначенье –

ты искрой был, которой не задуть,

ты был звездой во мраке заточенья.

Ты шел через «Руслана и Людмилу»,

через «Деревню», «Вольность» и «Цыган» —

искал в народе жизненную силу

и наполнялся этой силой сам.

Через Евгения с Татьяной,

через Бориса и Петра

ты Русь хотел понять упрямо

до глубины души,

до самого нутра.

Через историю народного восстанья,

все повести, трагедии и письма

поднялся ты к вершине пониманья

души народа и движенья мысли.

Через сказки няни и народа

через говор псковских мужиков

языку родному дал свободу

от классических

и от других оков.

Любовь народа – памятник тебе.

Вся русская поэзия

шла по твоим стопам.

Я знаю:

есть у каждого в судьбе

к родному Пушкину народная тропа.

***

Марина

Цветаева.

Рябина.

Святая – Вы.

Любили

всех, каждого –

испили

жизнь с жаждою.

Судьбину

изведали:

чужбину

да с бедами,

разлуки

с потерями –

все муки измерены.

Цветочки

все-белые,

а строчки

все смелые.

Все дождик

повыплакал –

художник

все высказал.

Зегзицей

Вы плачете –

сторицей

всем платите:

Москвою,

равнинами,

тоскою,

рябинами.

Родимый

покинут сад –

рябины

в путях саднят.

Все звезды

в ночь метят путь,

а грозди

домой зовут:

«Куда ты

уехала?» —

«Все даты

там вехами…

Коль корни

на родине,

простор не

угоден мне».

Хранима

рябиною

Марина

ранимая.

Дороги –

морщинами,

пороги –

все-спинами.

Седины,

бессонница… —

рябина

вниз клонится.

Рабыня

поэзии –

рябина

под лезвием.

Из трещин:

жизнь ранами –

стих хлещет

фонтанами.

И грозди –

кровь сгустками –

ждут грозно

сны русские.

На ветре

оборваны

все ветви –

лишь вороны.

Всю душу

изранили

злой сушью

и бранями.

Чужбины

все пройдены –

Марину

ждет Родина.

Рябины

любимые

обнимут

родимую.

В руинах

пол-Родины –

рябины

поломаны.

Последний

день августа –

день летний,

но с астрами.

Как больно

стихи не петь –

так горло

стянула смерть.

Кровинки

рябинины –

поминки

Маринины.

Едины

все русские –

рябины

все грустные.

Марина

Цветаева.

Рябина.

Святая – Вы.

***

Мое тело,

как таинственный сосуд,

обросло ракушками и илом,

я в нем,

словно всемогущий джинн.

Поэзия,

прошу тебя

вынь пробку из моей гортани –

я буду мудрым, добрым, сильным

твоим рабом!

Муза

Ушла, как женщина любимая и друг,

и опустел мой дом в ладонях моих рук,

вселяется в меня немой испуг –

вдруг не вернется эта радость мук?

Так после каждого стихотворенья

во мне гуляют сквозняки-сомненья:

вернется ли ко мне вновь вдохновенье?

Тебя я буду ждать, трудясь с терпеньем.

Музыка

Святославу Рихтеру

Играет Рихтер на экране

под тарахтенье холодильника,

под четкий метроном будильника

и капель в неисправном кране.

Но музыка своею явью,

и простотой, и дивной силою

завладевает мной, квартирою –

и этот миг я Святославлю:

большой мужицкий подбородок,

и голову его красивую,

и руки от труда всесильные,

и благородство, и походку.

Он – музыка и он – работа:

он – постоянство вдохновения,

мелодия доступна зрению,

как ноты, капельками пота.

Покой, свобода и природа,

Гармония в ПространствеВремени

звучат у Рихтера материей

сквозь душу сразу трех народов.

 

 

Моя любовь.

Я родителям мало любви подарил

и с друзьями был сдержан и сух,

и детей своих чаще, чем надо, корил –

все в стихах: радость слов, нежность рук.

Я жене даже в первую брачную ночь

о любви моей не говорил,

но в стихах сам себя я не мог превозмочь –

и в слова всю любовь воплотил.

На родимой земле четверть века прожил,

чтобы слово ОТЧИЗНА понять,

в него всю свою мудрость народ мой вложил –

слово: РодинаЖизньОтецМать.

Я в восторге минутном не брызгал слюной,

извергаясь фонтанами слов

о безбрежной любви к нашей жизни земной –

все берег для заветных стихов.

Я всегда буду жадно-воздержанно жить,

как мой тезка – великий Рублев,

по-монашески Богу-искусству служить:

в нем судьба моя – к жизни любовь.

 

 

Мои стрижи

Еще меня не посетила

гармония свободных слов

с прекрасной жизненною силой,

которая чудесней снов.

Лишь иногда одна-две строчки

стрижами среди дня мелькнут –

и просижу до полуночи

как будто только пять минут…

Я в этой радостной работе

назавтра набираюсь сил:

я буду целый день свободен –

с утра стрижей летать просил.

И пусть мои слова и чувства

за ними взмоют ввысь легко,

научатся летать – искусству –

по-над землей и высоко.

 

 

Моя работа.

В Якше я не был поэтом –

работал до сотого пота,

спать я ложился с рассветом –

в ночь белую легче работать:

Гнусмошка не так донимает,

и солнце не жалит, как овод, —

и это здесь все понимают:

ведь Труд – для них главное слово.

Основа всего мирозданья,

начало начал и итоги –

новый наш мир созидают

рабочие люди – не боги.

Здесь есть мастера на все руки

и пилят, и рубят, и строят,

и знают другие науки

искусные эти герои.

Они понимают природу

и вдохновенье работы –

я в Якше стал ближе к народу,

познав его труд и заботы.

Я понял на жарких работах

за это холодное лето:

в наших высоких широтах

узка специальность поэта,

пока он в своем кабинете

смакует красивые строчки,

когда столько жизни на свете,

стихи его только цветочки.

Не смог я не быть здесь поэтом:

так в Якше прекрасно и ново –

мне надо сказать всем об этом:

во мне все же главное – Слово.

 

 

Моя работа.

Я не пишу сейчас стихов –

работаю на даче,

от самых первых петухов –

тружусь – нельзя иначе.

Чтоб дом стал крепостью моей

и лебединой песней,

забыл я трепетный хорей,

стук молотка чудесней.

Я буквы толевых гвоздей

пишу, как строчки в крыше,

чтобы осенний ритм дождей

я без тревоги слышал

Я бревна трогаю рукой,

как милые мне книги,

и горд картофельной строкой

из-под моей мотыги.

Не быть поэтом хорошо:

весь день в устройстве сада –

ни строчки в ум мой не вошло

за день. Ну и не надо.

 

 

Муза.

(Роман)

Зачем я волочусь

за женщиной прекрасной?

Ведь у меня уже

жена и дети, —

быть может,

это увлечение опасно

для тех,

кто мне дороже всех на свете?

И может для меня? –

ведь эта потаскушка

успеет за ночь многим навязаться,

всем будет обещать

любовь на ушко,

но ничего не даст:

ни строчки, ни абзаца.

Измучает вконец,

а на рассвете

исчезнет вдруг

без обещанья встречи…

Ведь у меня есть

и жена и дети –

я ж к не бегу,

как мальчик, каждый вечер.

 

 

Отрывок.

Сейчас несобранным хожу,

разорванным страстями жизни,

я строчки разные твержу:

в них мир разъединен, как в призме;

и их никак мне не собрать

в единое стихотворенье –

нельзя их просто умножать,

чтоб получить произведенье.

Слагать их надо, как цветы,

как нити, камни или звуки –

гармонию из простоты

рождают голова и руки.

 

 

Озарение.

Собаки спали,
а птицы пели.
Горели дали,
чернели ели.
Солнце вставало
ало сквозь ветви
а прожигало
жалом сквозь веки.
Взошло надо лесом,
все освятило –
органной мессой
гудит Ярило.
Я, вновь рожденный,
любуюсь миром,
освобожденный
своим кумиром –
словно впервые я вижу утро –
глаза живые
в жизнь смотрят мудро.
На белом свете
светло и чисто,
в розовом свете
земля лучится.
Я тишь такую
давно не слушал –
нежно смакую, —
врачую душу.
Птицы щебечут
радостнозвонко –
речь мою лечат
и перепонки.
После такого
лета-рассвета
буду я снова
всю жизнь поэтом.

 

Откровение.

Мне никогда не стать поэтом:

излишне мудр, спокоен, тих –

и мне моя судьба за это

не назовет заветный стих.

Все больше в этом убеждаюсь,

как это больно для меня –

и я ругаюсь, каюсь, маюсь

с самим собой, себе, себя.

И нет во мне лихой свободы

писать слова, как танцевать,

и никогда мне у природы

красы и силы занимать.

 

 

***

Поэт не может все свои стихи

чудесно превратить в шедевры,

пусть некоторые из них плохи –

они чувствительны, как нервы.

Стихи – его душа и естество,

его работа и богатство:

одни горят, как елки в Рождество,

другие часто вовсе не родятся.

Последними поэт обременен,

как неисполненным желаньем,

он верит в них,

он в них влюблен –

они его доводят до отчаянья.

 

 

Поэту.

(сонет)

Ты переполнен вдохновеньем –

лети, высокий дух и сочиняй,

но в это самое мгновенье

писать, поэт, не начинай.

 

Пускай уляжется волненье,

покинь небес чудесный рай,

на землю встань, как на колени –

почувствуй свой родимый край.

 

Как только нежное движенье

кольнет в груди – ему внимай,

хватай слова, бумагу, перья, —

и тут уж, братец, не зевай.

 

 

Поэзия.

Мне мало слов для выраженья мысли,

ее движенья, взлетов и падений,

все ритмы, образы и рифмы вышли –

и исчерпал меня мой хилый гений.

Так что ж она вытягивает жилы,

и заставляет рассказать об этом?

Я потерял божественную силу

словами править – то есть быть поэтом.

Но все ж она зовет судьбе навстречу,

освобождая от немых истерик,

терпеньем и трудом меня излечит,

она им больше, чем лекарствам, верит.

Но где и как найти слова живые –

услышать ритм, в котором сердце бьется?

Мысль-ласточка, чертя свои кривые,

в моем высоком небе вольно вьется.

 

 

***

Поэт – беременная женщина,

и он ребенок, желающий родиться

и увидеть мир впервые.

Он хочет научиться говорить слова,

поняв их суть

и их единство с музыкою жизни.

Поэт – беременная женщина,

как и она, он все воспринимает остро:

случайно брошенное слово, запах,

тупое равнодушие, —

и боль под сердцем шевелится,

как самое родное.

Поэт, как будущая мать,

мечтает тайно о своем ребенке,

о красоте его, о первом шаге,

о том, каким он будет мудрым.

Поэт – беременная женщина,

он должен превозмочь все боли,

и как-то утром,

солнечным и ранним,

после мучительной бессонной ночи

услышать дерзкий крик

своей души и своей дочки,

которую зовут Поэзией и Олей.

 

 

***

Поэт – ловец жемчуга,

ныряет в океан своих мыслей,

чувств, воспоминаний, ритмов,

собирает раковины слов –

много их нужно открыть,

чтобы найти несколько жемчужин.

Потом их надо нанизать

на нить ритма –

и ожерелье будет готово,

если есть рядом женщина,

которая украсит его.

 

 

Памяти Владимира Высоцкого

 

Сердце рванулось из клетки –

песне высокой конец…

Голос враждебной разведки:

«Умер поэт и певец».

 

Может, ошибка, ложь, утка…

Я б за такие дела…

Но над Россиею жутко

весь эта болью плыла.

 

Умер Владимир Высоцкий –

песне высокой конец:

горько судьбе безотцовской…

Умер народный певец.

 

Русское горе родное

в песнях надрывных орет…

Он не давал всем покоя…

Он – твоя совесть, народ.

 

Рвал свои связки и душу,

пел о спасенье души,

горным обвалом ложь рушил

с непокоренных вершин.

 

Ты в наше время, Владимир,

миром духовным владел

и всенародно любимый

песни народные пел.

 

Ты был блатной не по блату

и не для моды страдал –

щедро ты нашему брату

сердце, как песню, отдал.

 

Вовка, Володенька, Вовка!

Мы по тебе голосим…

Жизнь наша – горькая водка,

дух ее невыносим.

 

Влади… Марина… Владимир…

Ваша любовь – знак судьбы.

Ты нас покинул, родимый,

и не услышишь мольбы.

 

Эх, все слова вперемешку…

В бога, и в душу, и в мать…

Пала монета на решку –

песне нельзя умирать.

 

 

***

Разговорились меж собою ветви,

разволновались, побежали воды,

когда родился день – воскрес и ветер,

ночные тучи выгнав с небосвода.

И небо нежное, как материнство,

нас возрождает вместе с солнцем снова –

я ощущаю вечное единство

природы и божественного слова.

Лишь только произнес: «Июнь», — и лето

счастливым светом и теплом согрело,

и чувствую душой: я юн с рассветом,

и загорело молодое тело.

И столько сил для вдохновенной ночи

я выпросил у радостного утра,

что даже в самых несчастливых строчках

возникла новорожденная мудрость.

 

 

Совет себе.

Я ничего не напишу

из-за своей бездарной лени –

ее хозяин я и пленник,

а планов много ворошу.

Что толку мысленно творить

стихи, поэмы и рассказы,

оттачивать сюжет и фразы,

о вдохновеньи говорить.

У композитора в душе

мелодию никто не слышит,

пока ее он не запишет

для голоса и для ушей.

Ты просто будь мастеровым,

ведь вдохновение в работе

(а не в мечтательной зевоте)

творит, становится живым.

 

 

***

Стихи, много раз вы меня выручали

в лихие минуты и трудные годы,

звучали, как верные песни, в печали,

в бессонные ночи встречали восходы.

Чем крепче судьба в своих лапах держала

тем больше мелодий и тем возникало –

бывала борьба, что и тело дрожало,

но силы давало искусство вокала.

Стихи однодневки и вечные строки,

вы дети: мальчишки, девчонки поэта –

кто даст вам оценки и скажет все сроки?

Спаси бог – шепчу вам – и многие лета!

Спасибо, стихи, за мгновения счастья,

за ваше участье в творении жизни.

Простите грехи, вы мне – сестры и братья,

я вами живу для России-Отчизны.

Спасибо, я с вами и добрый, и сильный,

и мне не страшны суета и забвенье,

не ради тяжелой мошны вы красивы,

как наша мечта о святом вдохновенье.

 

 

***

Стихи – стихия собственной души –

поэт, поворожи над мирозданьем

и новой речкой в землю запиши

поток бессмертный своего сознанья.

Ты сотвори свой чудный городок

из ласковых имен друзей и женщин

и протори в жизнь несколько дорог

для истин благородных и извечных.

Пусть твои дети, свой изведав путь,

вернутся в дом родной и твоей дело

продолжат: человеческая суть –

любить, творить, служить – жить без предела.

 

 

***

Чистый желтый лист бумаги,

как луна, меня манит –

я лунатик без отваги,

но всесилен мой магнит.

Постороннее забыто,

лишь потусторонность слов

осторожно приоткрыта

над обрывом странных снов.

Чернозвездною дорогой

зачарованный иду,

не кричите, ради бога, —

я очнусь и упаду.

Часто я пишу ночами

после суеты сует –

откровеньем я кончаю:

очень темный я поэт.

 

 

Штамп.

Жизнь – постоянная погоня

за счастьем призрачным вослед,

даже во сне мне нет покоя

от навалившихся вдруг бед.

Напали на меня напасти,

надежд разрушив нежный строй,

разбив на части наше счастье –

попробуй вновь его построй.

Я год назад был оптимистом:

была работа и жилье,

теперь же стал я фаталистом:

вокруг лентяи и жулье.

Мир изменяется со мною

старею я – хиреет он,

я окружен своей бедою

безвыходно со всех сторон.

Но это горе все ж не горе –

жизнь потому-то и мудра,

что столько сил в ее просторе

вновь пробуждается с утра.

И надо жить назло всем бедам,

кумирам, модам и концам;

и удивляться, все изведав,

наивной мудростью творца.

Все видеть и писать об этом,

все понимать и все ж любить:

так невозможно быть поэтом,

как невозможно им не быть.

 

 

***

Эпитеты мои,

мои метафоры,

приведите ко мне

вашего друга

методичного и обворожительного,

резкого и мелодичного.

Мы с ним немножко помузицируем,

а если споемся,

то споем.

Может быть, тогда

за своим братом,

оставив дом, любимый и родной –

стихи Пушкина и Маяковского –

явится ко мне

живая рифма

и наведет порядок

в маленькой комнате,

где живут мои мысли.

 

 

Юбилейное.

Не лезет в голову ни строчки,

а как она сейчас нужна,

чтоб провести остаток ночки:

жена со мною не нежна,

чтоб не сойти с ума от боли

несовместимости двух тел,

зажав зубами силу воли,

постель оставить я хотел,

но все не мог; и безысходность

давила голову и грудь

и ее нежная холодность

мешала воздух мне вздохнуть.

«Хоть что-нибудь… ну ради бога…

Спаси… помилуй… не убий…»

Я встал и в записной тетради

писал стихи о нелюбви.

 

 

***

Я погибаю! Кто спасет меня?

Кто скажет слово, кто протянет руку?

Кто даст приют после дурного дня?

Накормит кто и кто развеет скуку?

Нет сил мне больше драться за покой,

за дружбу, за любовь и за свободу –

не Лермонтов я – я совсем другой:

я пережил его на четверть года.

Но почему так одиноко мне?

Невыносимо. Ведь другое время.

Не нужен я ни богу, ни стране,

и та же мысль, как боль, пронзает темя.

Быть может, сам я в этом виноват,

что жизнь не удалась и мысль о смерти…

Как Дант, пройду я до конца весь ад

и пусть погибну в этой круговерти!

Зачем мне суждена такая жизнь?

Я добрым был, я честным был напрасно!

Я погибаю от тоски и лжи –

неужто жить поэтом так опасно?

 

 

***

Я созреваю для работы,

как яблоко в моем саду,

сперва нектар мой носят в соты

шмели и пчелы, как в бреду,

потом тычинки в тайном танце

войдут в последний хоровод,

уже им больше не расстаться –

завяжется мой нежный плод.

Начнет вбирать в себя он соки

из вечной и родной земли,

гудят в корнях они, как строки, —

душа моя, ты им внемли,

почувствуй, как струится солнце

в румяный сладкий свежий бок –

оно всем радостно смеется,

как мудрый, светлый нежный бог.

И я, счастливый, вижу точно:

богатый ныне урожай.

Как яблоко литое, точка,

и жизнь горит в плодах и строчках,

отведайте их, сын и дочка,

жена, гостей за стол сажай.

 

 

***

Я в день могу писать стихов

штук пять, а то и боле,

но нет в них жертвы и грехов,

ни счастья нет, ни боли.

Лишь тропы голые да мысль,

нет силы вдохновенья –

словами, глотка, подавись –

все лучше, чем презренье.

Поэзия не терпит лжи!

Излечивая души,

она прекрасна, словно жизнь,

но только еще лучше.

 

 

***

Я пляшу в диком танце

размеров и строк,

а писать хочу стансы:

взгляд печален и строк.

Мне б в веселье забыться,

но оковы беды

заставляют садиться

за раздумья-труды.

Моя мысль выбирает

из хаоса слов,

успокоить стараясь,

только труд и любовь;

но они, вырываясь

из сердца, из рук,

возвращаются в танец

вечной страсти и мук.

 

 

***

Я работаю вахтером:

сутки, трое – выходной;

был до этого актером,

бегал, словно заводной.

То – в театре, то – халтурю,

то – на съемках, то – опять…

Вешаю лапшу и тюрю –

лишь бы побыстрее спать.

Так набегаешься в сутки –

мысли: только б отдохнуть.

Шутка ль: ни одной минутки

нет продумать что-нибудь.

Я талантом не обижен –

знал успех меня в пути,

но в актерской жизни-жиже

можно и с ума сойти.

Все безумно к славе рвутся

и, конечно же, к деньгам,

сплетничают, пьют, дерутся,

врут друзьям и льстят врагам.

Чтоб спасти себя, я вышел

и дурной игры страстей,

а то точно бы не выжил

среди гадов всех мастей.

А на вахте – то ли дело –

просто божья благодать:

волен я душой и телом,

и себе не надо лгать.

Никогда я не был близок

так к искусству и труду,

не подвластен злу, капризу –

с этой вахты не уйду.

Думаю, пишу, читаю,

что хочу, то и творю:

пьесу сочиню я к маю,

а поэму – к январю.

 

 

***

Люди заняты делом.

Я кропаю стишки,

и обрюзг хилым телом,

все изведал грешки.

Не разгульной судьбою,

а свободным умом:

воевал я без боя,

не марался дерьмом,

на крутых поворотах

не летел под откос,

на различных работах

много сжег папирос.

Я не вкладывал душу

ни в одно ремесло –

но смотрел, думал, слушал –

и искусство росло.

Я любить научился,

понимать и внимать –

я для счастья родился

людям всем сострадать.

 

 

***

Актер выходит из кулис,

как лис выходит на охоту:

сегодня он лихой Улисс –

как тяжела его работа

обманывать богов, судьбу,

надеяться на милость бога,

с самим собой вести борьбу,

чтоб к дому привела дорога.

А завтра он, как царь Эдип,

ослепнет, истину увидев,

погубит сына, как Филипп,

любя его и ненавидя.

О, сколько жизней, как свою

он проживает, прожигает,

то погибает он в бою,

но в новой роли оживает.

Мы, забывая о былом,

ему сегодня верим снова,

когда он борется со злом

живым и вечно добрым словом.

 

 

***

В покой бегу от суеты,

как от холеры – от карьеры.

С судьбой – на Вы, с собой – на ты

без веры в прежние химеры.

Я принял меры для труда,

прости, моя литература,

за то, что лучшие года

ленился я или халтурил.

И все же несколько стихов

я написал – и это много

не для народа и веков,

а для надежды на дорогу.

Мои стихи всегда просты,

словно холсты, тку эти строки:

«Нельзя бежать от суеты,

не став при этом одиноким».

Но я не буду одинок:

наш мир широк – и встречи будут,

пусть путь высокий мой далек,

я с болью строк шагаю к людям.

 

 

Наде Рушевой

Эта жизнь, пролетевшая молнией

 и сгоревшая от быстроты,

своим творчеством переполнена

и исполнена доброты.

Просияла жизнь в мир, как пророчество,

но осталась ты нам на века –

нет Надежды, есть Надя без отчества,

но успела душа и рука

сделать столько работ, столько выразить

состояний, движений и строк…

Это смог бы лишь бог юный выполнить,

но злой рок… Как жесток этот срок!

Твоя линия – почерк поэзии:

все рисунки – любовь и стихи;

в них античность святая и резвая

вновь свои оживила штрихи.

В них и Пушкин от детства до гибели,

словно сам себя вдруг рисовал…

А жила Маргарита красивей ли,

чем с углом подбородка овал

и с глазами прекрасными дивными,

где любовь: грусть, и нежность, и боль,

с волосами – весенними ливнями…

Как все создано это тобой?

Как смогла ты понять так Булгакова,

и жестокость, и радость узнать,

и почувствовать раны распятого,

и так рано, но Мастером стать.

Эта жизнь, пролетевшая молнией

и сгоревшая от быстроты,

своим творчеством переполнена

и исполнена доброты.


Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: